Автор Тема: Робертс Грегори -Шантарам .Часть 3 Глава 17(Окончание)  (Прочитано 91 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн valius5

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Спасибо
  • -Сказал/а Спасибо: 2547
  • -Получил/а Спасибо: 23386
  • Сообщений: 21117
  • Карма: +1350/-1
– Нам просто чертовски повезло!

– Да, блин, это точно! – согласился он, сокрушенно хохотнув, затем стянул «Ролекс» с запястья и поднес часы к уху, чтобы проверить, идут ли они. Убедившись, что идут, он опять надел их и обратился ко мне: – Да, нам повезло, но я все равно у вас в долгу, и в немалом. Долг такого рода важнее всех прочих обязательств человека. Вы обязаны позволить мне отплатить вам.

– Я не отказался бы от денег, – сказал я.

Водитель через свое зеркальце обменялся взглядом с Хасаном.

– Но… этот долг нельзя отдать деньгами, – возразил Хасан.

– Деньги нужны не мне, а тому индийцу с тележкой, которого вы сбили, и водителю такси. Я хочу передать их этим людям. Обстановка на Регал-сёркл еще не скоро войдет в норму, народ будет какое-то время взбудоражен, а это мой участок, я здесь работаю. Если вы дадите денег для пострадавших, мы будем в расчете.

Хасан засмеялся и шлепнул меня по колену. Это был хороший смех – откровенно насмешливый, но великодушный и понимающий.

– Не беспокойтесь, – сказал он, широко улыбаясь. – Это не мой участок, но даже здесь я пользуюсь определенным влиянием. Я позабочусь о том, чтобы пострадавший индиец получил достаточно денег.

– А другой?

– Какой другой? – не понял он.

– Водитель такси.

– А, ну да, и он тоже.

Наступило молчание. Я ощущал повисшее в воздухе недоумение. Глядя на улицу за окном, я чувствовал на себе его вопросительный взгляд.

– Я… люблю водителей такси, – объяснил я, повернувшись к нему.

– Угу, – кивнул он.

– И я… знаю, как они живут.

– Да-да.

– Такси довольно сильно повреждено, и это будет стоить немало водителю и его семье.

– Это понятно.

– Так когда вы это сделаете? – спросил я.

– Сделаю что?

– Когда вы заплатите этому индийцу с тележкой и водителю?

– А! – усмехнулся Хасан Обиква и опять обменялся взглядом со своим шофером. Тот пожал могучими плечами и усмехнулся. – Завтра. Это будет не поздно?

– Нет, – ответил я, гадая, что именно означают эти усмешки. – Просто мне нужно это знать, прежде чем я буду говорить с ними. Дело не в деньгах. Я могу и сам оплатить им ущерб, я уже думал об этом. Дело в том, что некоторых из этих людей я знаю, и мне надо восстановить отношения с ними. Поэтому я хочу выяснить, дадите вы им деньги или нет. Если нет, то дам я. Вот и все.

Было похоже, что моя просьба вызвала какие-то осложнения. Я пожалел, что высказал ее, и начал потихоньку закипать. Но тут он протянул мне свою ладонь.

– Даю слово, – произнес он торжественно, и мы обменялись рукопожатием.

Мы опять замолчали, и спустя пару минут я постучал водителя по плечу.

– Я сойду здесь, – сказал я.

Возможно, я произнес это более сухо, чем намеревался.

Машина остановилась у обочины в нескольких кварталах от наших трущоб. Я хотел выйти, но Хасан схватил меня за запястье. Хватка была железной, и секунду-две я размышлял о том, какой же она может быть у могучего Рахима.

– Пожалуйста, запомните мое имя: Хасан Обиква. Я живу в африканском гетто в Андхери. Там все меня знают. Я готов сделать для вас все, если понадобится. Я хочу отдать свой долг, Лин Форд. Вот номер моего телефона. Звоните в любое время дня или ночи.

Я взял карточку, на которой было только его имя и номер телефона, и пожал его руку. Кивнув Рахиму, я вылез из автомобиля.

– Спасибо, Лин, – крикнул мне Хасан через открытое окно. – Иншалла, мы скоро встретимся.

«Амбассадор» отъехал, и я направился в трущобы, разглядывая по пути карточку с позолоченной надписью. Миновав Центр мировой торговли, я ступил на территорию поселка, вспоминая, как всегда, свое первое посещение этого благословенного и прóклятого уголка Бомбея.

Когда я проходил мимо чайной Кумара, мне навстречу выскочил Прабакер. Он был одет в желтую шелковую рубашку, черные брюки и черные с красным лакированные туфли на платформе с высоким каблуком. На шее был повязан алый шелковый платок.

– Лин! – Он устремился ко мне, пошатываясь на неровном грунте на своих платформах. Доковыляв, он ухватился за меня – отчасти в виде дружеского приветствия, отчасти для того, чтобы не упасть. – Там в твоей хижине сидит один человек, он твой знакомый и ждет тебя. Но подожди одну минуту, пожалуйста. Что у тебя случилось на лице? И на рубашке? Ты подрался с каким-то нехорошим человеком? Аррей! Какой-то нехороший человек сильно поколотил тебя. Если хочешь, я пойду с тобой и скажу ему, что он бахинчудх (Ублюдок, раздолбай (неприст., хинди).) .

– Ничего страшного, Прабу. Все в порядке, – пробормотал я, шагая в сторону своей хижины. – Ты не знаешь, кто это?

– Кто… кто? Человек, который побил твое лицо?

– Да нет, разумеется. Я имею в виду, кто ждет меня в хижине? Ты его знаешь?

– Да, Лин, – ответил он и, споткнувшись, ухватился за мой рукав.

Какое-то время мы шли в молчании. То и дело нас приветствовали, приглашали выпить чая, перекусить или перекурить.

– Ну, так что?

– Так что «что»?

– Так кто это? Кто там в моей хижине?

– О! – рассмеялся он. – Прости, Лин. Я думал, ты хочешь сюрприза, и поэтому не сказал тебе сразу.

– Раз ты сказал мне, что кто-то ждет меня, так это уже не сюрприз.

– Ну как же! – возразил он. – Ты же не знаешь, кто это такой, – значит, сюрприз. А сюрприз – вещь приятная. Если бы ты не знал совсем, что там кто-то сидит, то вошел бы и испугался. А испуг – это уже вещь неприятная. Он похож на сюрприз, только ты не готов к нему.

– Ну, спасибо в таком случае за предупреждение, – произнес я иронически, хотя с таким же успехом мог бы и не иронизировать – Прабакер не уловил иронии.

Он, со своей стороны, мог бы меня и не предупреждать – пока я шел к своей хижине, еще несколько человек сообщили мне новость: «Привет, Линбаба! Там в твоем доме тебя ждет какой-то гора!»

Дойдя до хижины, я увидел Дидье, который сидел на табурете у открытых дверей и обмахивался журналом.

–Это Дидье, – представил его Прабакер, радостно ухмыляясь.

– Спасибо, что познакомил, Прабу. – Дидье поднялся, и мы обменялись рукопожатием. – Да, это действительно сюрприз, и очень приятный.

– Мне тоже приятно видеть тебя, дружище. – Дидье улыбнулся, мужественно борясь с гнетущей жарой. – Хотя, должен признаться, было бы еще приятнее, если бы вид у тебя был не такой «потасканный», как выразилась бы Летти.

– Не обращай внимания, Так, маленькое недоразумение. Подожди минуту, я только умоюсь.

Я снял разорванную окровавленную рубашку и налил в ведро воды из глиняного кувшина. Стоя на специальной каменной площадке возле хижины, я умылся до пояса. Мимо меня прошло несколько соседей, одобрительно улыбаясь. Искусство умывания заключалось в том, чтобы не истратить ни одной лишней капли воды и не развести грязь. Я овладел этим искусством, как и сотней других вещей, благодаря которым я приобщился к жизни обитателей трущоб, полной любви и надежды, к их борьбе с судьбой.

– Хочешь чая? – спросил я Дидье, одевая чистую белую рубашку. – Мы можем сходить в чайную Кумара.

– Я только что выпил одну чашку, – ответил Прабакер. – Но ради дружбы можно выпить еще одну, не прав ли я?

В чайной Прабакер сел за столик вместе с нами. Чайная, сооруженная на месте пяти бывших хижин, была просторной, но сильно обветшала. Крыша была сложена из листов пластмассы; около одной из стен находился прилавок, переделанный из старого комода; скамейками для посетителей служили доски, уложенные на столбики кирпичей. Все это было заимствовано с соседней стройки. Кумар вел непрестанную войну с посетителями, стремившимися умыкнуть доски и кирпичи для собственных строительных нужд.

Кумар подошел к нам, чтобы лично принять заказ. Согласно установившемуся в трущобах этикету, чем больше человек зарабатывал, тем непригляднее он должен был выглядеть, и вид у Кумара был более расхристанным и оборванным, чем у беднейших из его клиентов. Он пододвинул нам вместо столика решетчатый упаковочный ящик, осмотрел его, критически прищурившись, смахнул пыль грязной промасленной тряпкой и сунул ее за пазуху.

– У кого действительно жуткий вид, так это у тебя, сказал я Дидье, когда Кумар удалился, чтобы приготовить нам чай. – Не иначе, как у тебя очередное любовное приключение.

Дидье усмехнулся, встряхнул черными кудрями и поднял руки ладонями кверху.

– Я очень устал, это верно, – вздохнул он с притворной, но очень правдоподобной жалостью к себе. – Ты даже представить не можешь, какие фантастические усилия требуются для того, чтобы совратить простого индийского человека. И чем он проще, тем труднее задача. Я просто из сил выбиваюсь, пытаясь обучить мошенничеству людей, у которых нет абсолютно никаких задатков для этого.

– Боюсь, научив их, ты сам себя накажешь, – обронил я.

– Ну, до этого еще далеко, – задумчиво протянул он. – А ты, друг мой, выглядишь замечательно. Правда, немножко не хватает… как бы это сказать? – лоска, какой придается человеку знанием света. И я пришел, чтобы заполнить этот пробел. Я сообщу тебе все последние новости и изложу все сплетни. Ты ведь знаешь разницу между новостью и сплетней, надеюсь? Новость сообщает тебя о том, что́ люди делали. А сплетня говорит, какое удовольствие они от этого получили.

Мы оба рассмеялись, но громче всех расхохотался Прабакер. Люди в чайной обернулись к нему с удивлением.

– Итак, с чего начать? Ага, знаю. Наступление Викрама на Летицию развивается с удивительной предсказуемостью. Если сначала она не выносила его…

– По-моему, «не выносила» – слишком сильное выражение и не соответствует действительности, – возразил я.

– Да, пожалуй, ты прав. Кого наша милая английская роза действительно не выносит, так это меня – уж это можно сказать со всей определенностью. А к Викраму она не испытывала столь горячих чувств. Наверное, можно сказать, что он ее раздражал.

– Да, это будет точнее, – согласился я.

– Et bien (Ну, что же (фр.).) , если сначала он раздражал ее, то постепенно его преданность и настойчивые романтические ухаживания заставили ее относиться к нему с неким… дружеским отвращением – пожалуй, иначе это не назовешь.

Мы опять засмеялись, а Прабакер стал шлепать себя по ляжкам и ухать столь громогласно, что окружающие уставились на него в полном изумлении. Мы с Дидье тоже недоуменно посмотрели на него. Он отвечал нам проказливой улыбкой, но при этом стрелял глазами куда-то влево. Взглянув в том же направлении, я увидел Парвати, готовившую еду на кухне. Ее толстая черная коса была канатом, по которому мужчина мог взобраться на небеса. Ее маленькая фигурка – Парвати была крошечной, даже ниже Прабакера – была его желанной целью. Ее глаза, обращенные на нас, полыхали черным огнем.

Но над головой Парвати полыхали глаза Нандиты, ее матери. Это была женщина внушительного вида, раза в три превосходившая своими габаритами каждую из двух дочерей. В ее гневном взгляде причудливо сочетались желание содрать с нас побольше и презрение к мужскому полу. Я улыбнулся ей и покачал головой. Ее ответная улыбка напоминала злобный оскал воинов народности маори, который они демонстрируют врагам для их устрашения.

– Последним подвигом Викрама, – продолжал Дидье, – было укрощение лошади, взятой напрокат на пляже Чаупатти, и исполнение верхом на ней серенады под окном Летиции на Марин-драйв.

– Это принесло ему успех?

– Увы, non (Нет (фр.).) . Когда Викрам дошел до самой трогательной части серенады, лошадь от избытка чувств оставила на тротуаре солидную порцию merde, что вызвало большое неудовольствие всех соседей Летиции, которое они выразили, забросав Викрама гнилыми объедками. Как было отмечено, наиболее весомыми и точно нацеленными были снаряды, пущенные самой Летицией.

– C’est l’amour (Такова любовь (фр.).) , – вздохнул я.

– Именно! – тут же согласился Дидье. – Гнилье и merde – c’est l’amour. Боюсь, если так дело пойдет и дальше, мне придется вмешаться. Викрам глупеет от любви, а уж кого Летти действительно терпеть не может, так это глупцов. А вот у Маурицио дела идут гораздо успешнее. Он прокручивает какие-то сделки вместе с Моденой, и, как говорится, при деньгах. Маурицио становится известным дельцом в Колабе.

Я сделал каменное лицо, но в голове у меня заворочались ревнивые мысли о красавчике Маурицио, опьяненном успехом. Опять пошел дождь, и в окно было видно, как люди спасаются от него и перепрыгивают через лужи, задрав штаны и сари.

– Не далее как вчера, – сказал Дидье, осторожно переливая чай из чашки на блюдце, как делали все в трущобах, – Модена прибыл в «Леопольд» в собственной машине с шофером, а Маурицио щеголял «Ролексом» за десять тысяч долларов. Однако… – он замолчал, отпивая чай с блюдечка.

– Что «однако»? – нетерпеливо спросил я.

– Однако в их сделках слишком много риска. Маурицио часто ведет себя в делах… непорядочно. Если он наступит на мозоль людям, которых лучше не трогать, это может плохо кончиться.

– А ты сам? – сменил я тему разговора, боясь выдать свое злорадство по поводу угрозы, нависшей над Маурицио. – Разве ты не заигрываешь с опасностью? Я слышал, твой новый… знакомый – сущая марионетка. Летти говорит также, что у него взрывной характер, и вывести его из себя ничего не стоит.

– Да нет, – отмахнулся Дидье. – Он не опасен. Но на нервы он действует, а это гораздо хуже, n’est-ce pas (Не правда ли? (фр.)) ? Легче ужиться с опасным человеком, чем с тем, кто тебя раздражает.

Прабакер сходил к прилавку купить три сигареты «биди» и, держа все три в одной руке, поджег их одной спичкой. Отдав нам с Дидье по штуке, он сел на свое место, пуская дым с довольным видом.

– Еще одна новость: Кавита сменила работу, перешла в «Нундей». Пишет теперь для газеты большие тематические статьи, а от этого, говорят, недалеко и до поста редактора отдела. На это место было много кандидатов, но победила Кавита, и она на седьмом небе.

– Мне нравится Кавита, – бросил я импульсивно.

– А знаешь, – протянул Дидье, глядя на тлеющий кончик своей «биди», и посмотрел на меня, искренне удивляясь собственным словам, – и мне тоже.

Мы снова рассмеялись, и я намеренно толкнул Прабакера в бок. Парвати наблюдала за нами тлеющим уголком глаза.

– Послушай, – спросил я, – тебе что-нибудь говорит это имя?

Я вытащил из кармана рубашки белую с золотом визитную карточку и протянул ее Дидье. На мысль о Хасане Обикве меня натолкнуло упоминание нового «Ролекса» Маурицио.

– Ну еще бы! – отзвался Дидье. – Этот Борсалино известен очень широко. Его называют Похитителем трупов.

– Полезное знакомство, – заметил я, криво усмехнувшись.

Прабакер опять зашелся смехом, но на этот раз я положил руку ему на плечо, чтобы успокоить его.

– Говорят, когда Хасан Обиква похищает чье-нибудь тело, его даже сам черт не сыщет. Никто больше никогда его не видит. Jamais! (Никогда (фр.).) А ты откуда его знаешь? И откуда карточка?

– Ну, я тут случайно повстречался с ним, – ответил я, пряча карточку в карман.

– Будь осторожен, дружище, – бросил Дидье, явно задетый тем, что я не захотел посвятить его в детали моего знакомства с Хасаном. – В своем гетто этот Обиква настоящий король, черный король. А ты ведь знаешь старую поговорку: «Если король враг – это плохо, если друг – еще хуже, а уж если родственник – пиши пропало».

В это время к нам подошла группа молодых рабочих со стройки. Почти все они жили в поселке строительной компании и все без исключения приходили ко мне в клинику в течение последнего года залечивать раны, полученные на работе. Это был день получки, и они находились в приподнятом настроении, какое возникает у молодого трудяги, располагающего пачкой денег. Они по очереди поздоровались со мной за руку и заказали нам троим еще по чашке чая с пирожными. После общения с ними на лице у меня появилась такая же довольная улыбка, как у них.

– Эта работа на благо обществу, похоже, очень тебе подходит, – заметил Дидье с лукавой улыбкой. – Ты полон жизни и выглядишь просто замечательно – если не обращать внимания на синяки и царапины. Я думаю, Лин, в глубине души ты очень большая бяка. Только вконец испорченная личность может так расцвести от общественно полезного труда. Хорошего человека такая работа измочалила бы и повергла бы в уныние.

– Ну, значит, так и есть, Дидье, – сказал я, по-прежнему улыбаясь. – Карла говорила, что когда ты видишь что-то плохое в людях, то обычно бываешь прав.

– Ты мне льстишь, дружище. Так и возгордиться недолго.

Неожиданно прямо за стенкой чайной загрохотали барабаны. За ними визгливо вступили флейты и трубы. Музыка, как и музыканты, были мне хорошо знакомы. Это была одна из бравурных популярных мелодий, регулярно исполнявшихся нашим оркестром во время праздников и торжеств. Мы все вышли на открытую террасу чайной. Прабакер забрался на скамейку, чтобы смотреть поверх голов столпившихся людей.

– Что это за парад? – спросил Дидье, кивнув на толпу, шестовавшую мимо чайной.

– Это Джозеф! воскликнул Прабакер. – Джозеф и Мария. Смотрите, вон они идут!

Действительно, к нам приближались медленным торжественным шагом Джозеф и Мария в окружении родственников и друзей. Перед ними буйствовала целая орава ребятишек, танцующих с необузданным, чуть ли не истеричным воодушевлением. Некоторые из них имитировали движения кинозвезд в танцевальных сценах их любимых фильмов, другие отчебучивали танцы собственного изобретения или совершали акробатические прыжки.

Слушая оркестр, глядя на детей и думая о Тарике, по которому я успел соскучиться, я вспомнил случай, произошедший со мной в тюрьме, в замкнутом мире, существующем отдельно от большого. Меня перевели из одной камеры в другую, что было в порядке вещей, и я обнаружил на новом месте крошечного мышонка. Это существо каждую ночь проникало в помещение через сломанную решетку вентиляционного отверстия. В одиночной камере у тебя вырабатываются два полезных свойства: терпение и настойчивость в достижении цели. Применив эти свойства, я с помощью маленьких кусочков еды за несколько недель приручил мышонка, и он стал есть прямо из рук. Когда меня перевели на новое место, я рассказал о мышонке своему сокамернику, который до этого казался мне нормальным человеком. На следующее утро он пригласил меня посмотреть на мышонка. Он поймал доверчивое существо и распял его головой вниз на кресте, изготовленном им из сломанной линейки. Рассказывая мне, как сопротивлялся мышонок, когда он привязывал его за шею ниткой, заключенный смеялся. Его удивило, как трудно оказалось загнать канцелярские кнопки в дергающиеся лапки.

После этого случая меня долго мучал по ночам вопрос: бывают ли когда-либо оправданными наши поступки? Что бы мы ни делали, даже с лучшими намерениями, мы нарушаем естественный ход вещей и рискуем навлечь какое-либо несчастье, которого не случилось бы без нашего вмешательства. Я вспомнил слова Карлы о том, что зло бывает порождено стараниями людей изменить что-то к лучшему.

Я посмотрел на детишек, подражавших танцорам в кино и прыгавших, как храмовые обезьянки. Среди них были и те, кого я учил говорить, читать и писать по-английски. За три месяца они усвоили кое-какие языковые навыки и некоторые даже стали входить в контакт с иностранными туристами, выполняя те или иные поручения. Я спрашивал себя, не были ли эти дети такими же мышатами, приучившимися есть с руки? Не воспользуется ли судьба их доверчивой невинностью и не постигнет ли их горькая участь, которой они избежали бы, если бы я не вмешался в их жизнь? Какие несчастья и душевные травмы ожидают Тарика только потому, что я подружился с ним и научил его кое-чему?

– Джозеф избил свою жену, – объяснил Прабакер, когда пара приблизилась к нам. – А теперь, видите, какой праздник!

– Если они устраивают такие парады всякий раз, когда муж избивает жену, то представляю, какое будет гулянье, если кого-нибудь убьют! – отозвался Дидье, изумленно вздернув брови.

– Он зверски избил ее, когда был пьян, – проорал я ему в ухо, стараясь перекричать шум и гвалт, – и за это был сурово наказан не только ее родственниками, но и всеми жителями трущоб.

– Я тоже самостоятельно побил его очень хорошо палкой! – похвастался Прабакер в радостном возбуждении.

– Но в последние месяцы он не пил, усердно работал и сделал много полезного для всего поселка, – продолжал я. – Это было частью его наказания, а для него также способом вернуть себе уважение соседей. Пару месяцев назад жена простила его. Теперь они вместе накопили некоторую сумму, позволяющую им уехать на время и отдохнуть.

– Ну что ж, людям случалось праздновать вещи и похуже, – резюмировал Дидье, слегка извиваясь всем телом в такт барабанам и флейтам заклинателей змей. Да, чуть не забыл. Относительно этого Хасана Обиквы существует одна примета, о которой ты должен знать.

– Я не верю в приметы! – прокричал я под завывание дудок и барабанный бой.

– Не смеши меня! – отозвался он. – Все люди суеверны и верят в приметы.

– Это фраза Карлы.

Он нахмурился, сжав губы и напрягая память.

– Да?

– Да-да. Это ее слова.

– Удивительно, – пробормотал он. – Я был уверен, что это мое. А ты точно знаешь?

– Да, я слышал это от нее.

– Ну ладно, как бы там ни было, примета заключается в том, что человек, который при знакомстве с Хасаном называет свое имя, впоследствии непременно становится его клиентом – либо живым, либо мертвым. Поэтому никто не представляется ему при первой встрече. Надеюсь, ты не сказал ему, как тебя зовут?

Толпа вокруг нас взревела еще громче, когда Джозеф и Мария приблизились. Я обратил внимание на сияющую, храбрую и полную надежды улыбку Марии и пристыженный, но решительный вид Джозефа. Она похорошела, коротко подстриженные волосы были уложены в красивую модную прическу, гармонировавшую с платьем современного покроя. Джозеф заметно похудел, стал стройнее, здоровее на вид и привлекательнее. На нем была голубая рубашка и новые брюки. Муж с женой шагали, прижавшись друг к другу и сцепив пальцы всех своих четырех рук. За ними шли их родственники, растянув голубую шаль, в которую окружающие бросали монетки и записки с пожеланиями.

Прабакер не мог усидеть на месте. Соскочив со скамьи, он присоединился к людям, дергавшимся и корчившимся в танце. Шатаясь и спотыкаясь на своих платформах, он тем не менее выбрался в центр круга, разведя руки в стороны, чтобы не потерять равновесия, как человек, переходящий по камням через ручей. Он смеялся, вихляя бедрами и кружась в своей желтой рубашке. Бурлящая лавина, катившая к выходу из трущоб, захлестнула и Дидье. Он удалялся от меня, изящно покачиваясь под музыку, пока не стали видны лишь его белые руки, воздетые над темными курчавыми волосами.

Девушки горстями бросали в толпу лепестки хризантем, которые взлетали ввверх сверкающими белыми гроздьями и осыпали всех нас. Проходя мимо чайной, Джозеф посмотрел мне прямо в лицо. Глаза его горели под нахмуренными бровями, но на губах играла счастливая улыбка. Он дважды кивнул мне и отвел взгляд.

Джозеф, конечно, не мог знать этого, но своим простым кивком он ответил на вопрос, мучивший меня и отзывавшийся в мозгу тупой болью сомненья с тех самых пор, как я бежал из тюрьмы. Джозеф был спасен, об этом говорил его взгляд и его кивок. Он был охвачен лихорадкой возродившегося человека, в которой смешивались стыд и торжество. Эти чувства взаимосвязаны: стыд придает торжеству смысл, а торжество служит вознаграждением стыду. Мы все спасли Джозефа, сначала став свидетелями его стыда, а затем разделив с ним его торжество. И произошло это благодаря тому, что мы действовали, мы вмешались в его жизнь, ибо спасение невозможно без любви.

«Что более характерно для человека, – спросила меня однажды Карла, – жестокость или способность ее стыдиться?» В тот момент мне казалось, что этот вопрос затрагивает самые основы человеческого бытия, но теперь, когда я стал мудрее и привык к одиночеству, я знаю, что главным в человеке является не жестокость и не стыд, а способность прощать. Если бы человечество не умело прощать, то быстро истребило бы себя в непрерывной вендетте. Без умения прощать не было бы истории. Без надежды на прощение не было бы искусства, ибо каждое произведение искусства – это в некотором смысле акт прощения. Без этой мечты не было бы любви, ибо каждый акт любви – это в некотором смысле обещание прощения. Мы живем потому, что умеем любить, а любим потому, что умеем прощать.

Барабанный бой затихал, танцоры удалялись от нас, крутясь и извиваясь в такт музыке; их раскачивающиеся головы были похожи на поле подсолнухов, колышущихся на ветру. Когда от музыки осталось только эхо у нас в ушах, на улочках поселка возобновилась обычная жизнь с ее ежеднеными и ежеминутными заботами. Люди вновь обратились к своим обычным делам, своим нуждам, своим надеждам и бесхитростным попыткам перехитрить нелегкую судьбу. И на какое-то недолгое время мир вокруг нас стал лучше, покорился сердцам и улыбкам, которые были почти так же девственны и чисты, как обсыпавшие нас лепестки цветов, прилипавшие к лицу, словно застывшие белые слезы.

 

Яндекс ИКС Рейтинг@Mail.ru